вторник, 23 марта 2010 г.

Юлиан Семенов. Семнадцать мгновений весны (часть 4)

МЕРА ДОВЕРИЯ

 __________________________________________________________________________

 Обергруппенфюрер СС Карл Вольф передал письмо личному пилоту Гиммлера. - Если вас собьют, - сказал он своим мягким голосом, - на войне - как на войне, все может быть, вы обязаны это письмо сжечь еще до того, как отстегнете лямки парашюта. - Я не смогу сжечь письмо до того, как отстегну лямки парашюта, - ответил педантичный пилот, - оттого, что меня будет тащить по земле. Но первое, что я сделаю, отстегнув лямки, - так это сожгу письмо. - Хорошо, - улыбнулся Вольф, - давайте согласимся на этот вариант. Причем вы обязаны сжечь это письмо, даже если вас подобьют над рейхом. У Карла Вольфа были все основания опасаться: попади его письмо в руки любого другого человека, кроме Гиммлера, - и судьба его была бы решена. Через семь часов письмо было распечатано Гиммлером. "Рейхсфюрер! Сразу по возвращении в Италию я начал разрабатывать план выхода на Даллеса: не в организационном аспекте, но, скорее, в стратегическом. Данные, которыми я здесь располагал, позволили мне сделать главный вывод: союзников так же, как и нас, тревожит реальная перспектива создания в Северной Италии коммунистического правительства. Даже если такое правительство будет создано чисто символически, Москва получит прямой путь к Ла-Маншу - через коммунистов Тито, с помощью итальянских коммунистических вождей и Мориса Тореза. Таким образом, возникает близкая угроза создания "пояса большевизма" от Белграда, через Геную - в Канны и Париж. Моим помощником в операции стал Эуген Дольман - его мать, кстати говоря, итальянка, имеет самые широкие связи среди высшей аристократии, настроенной прогермански, но антинацистски. Однако для меня понятия "Германия" и "национал-социализм" неразделимы, и, поскольку германофильские настроения фрау Дольман превалируют над остальными, я считал целесообразным привлечь Эугена для разработки деталей операции, считая, что связи его матери могут нам пригодиться в плане соответствующей обработки союзников. Я решил, и Дольман взялся, через итальянские каналы проинформировать Даллеса, что смысл возможных переговоров заключается в том, чтобы Запад смог взять под контроль всю Северную Италию до того, как хозяевами положения окажутся коммунисты. Причем мы считали, что инициатива должна исходить не от нас: мне казалось более целесообразным, чтобы союзники смогли "узнать" об этих моих настроениях через свои агентурные возможности. Поэтому я дал санкцию Дольману на проведение следующей операции: по сводкам гестапо, младший офицер танковых войск СС Гидо Циммер был замечен в неоднократных беседах с итальянцами о том, что война проиграна и положение безнадежно. На дружеской вечеринке, куда "случайно" попал Дольман, он, уже под утро, когда было много выпито, сказал Циммеру, что утомлен этой проклятой, бесцельной войной. Агентурная разработка позволила мне установить, что уже на следующий день Циммер в беседе с бароном Луиджи Парилли сказал, что если Дольман говорит о проклятии войны, то, значит, так же думает и Карл Вольф, а в руках Вольфа судьба всей Северной Италии и всех немецких войск, расквартированных здесь. Луиджи Парилли в прошлом являлся представителем американской компании "Кэлвилэйшн корпорейшн", и его контакты с Америкой здесь широко известны, хотя он всегда поддерживал режим дуче. При этом его тесть - крупный ливанский банкир, связанный как с британским, так и с французским капиталом. Беседа Циммера с Парилли оказалась достаточным поводом для того, чтобы Дольман, пригласив Гидо Циммера на конспиративную квартиру, выложил ему все собранные на него компрометирующие данные. "Этого хватит, чтобы сейчас же отправить вас на виселицу, - сказал он Циммеру, - спасти вас может только одно - честная борьба за Германию. А в этой борьбе важны и дипломатические, невидимые сражения". Словом, Циммер дал согласие работать на нас. Назавтра Циммер, встретившись с бароном Парилли, сказал ему, что только вождь СС в Италии Вольф может спасти Северную Италию от коммунистической угрозы, которую несут с собой партизаны, орудующие в горах и городах всей страны, но, естественно, если бы он действовал вместе с союзниками, это можно было бы сделать стремительно и наверняка. Барон Парилли, имеющий крупные финансовые интересы в Турине, Генуе и Милане, выслушал Циммера с большим интересом и взялся помочь нам в налаживании подобного рода контактов с западными союзниками. Естественно, Циммер написал рапорт об этой беседе на мое имя, и, таким образом, вся операция была с этого момента подстрахована, ей был придан вид игры с союзниками, проводимой под контролем СС в интересах фюрера и рейха. 21 февраля барон Парилли выехал в Цюрих. Там он связался со своим знакомым Максом Гюсманом. Он помог установить контакт с майором Вайбелем, кадровым офицером швейцарской разведки. Вайбель мотивировал свое согласие помочь в установлении контактов между СС и американцами исходя из эгоистических интересов подданного Швейцарии: дело заключается в том, что Генуя - это порт, используемый главным образом швейцарскими фирмами. Попади Италия под коммунистическое иго - пострадают и швейцарские фирмы. При этом я смог установить, что майор Вайбель получил образование в Германии, окончив университеты Базеля и Франкфурта. В беседе с бароном Парилли Вайбель сказал, что следует соблюдать максимальную осторожность, поскольку он рискует, помогая налаживанию контактов. Это, сказал он, нарушает нейтралитет Швейцарии, а сейчас позиция русских так сильна, что нарушение тайны заставит его правительство отмежеваться от него и сосредоточить весь возможный удар персонально на нем. Парилли заверил майора Вайбеля, что в разглашении тайны не заинтересован никто, кроме русских или коммунистов. "А поскольку, - продолжал он, - среди нас, я надеюсь, нет ни одного коммуниста, а тем более русского, можно не опасаться за утечку информации". Как сообщил Вайбель, назавтра после беседы с Парилли он пригласил на обед Аллена Даллеса и его помощника Геверница. "У меня есть два приятеля, которые выдвигают интересную идею, - сказал он, - если вы хотите, я могу вас познакомить". Даллес ответил, что он хотел бы встретиться с товарищами Вайбеля позже - после того, как с ними побеседует его помощник. Состоялась беседа между Парилли и Геверницем. Я Вам сообщал уже, что этот Геверниц является сыном не Эгона Геверница, но Герхарда фон Шульц-Геверница, профессора экономики Берлинского университета. Поехав в Америку после защиты докторской диссертации во Франкфурте (я, кстати, задумался, не был ли установлен первый контакт между Вайбелем и Геверницем еще в Германии, оба они закончили один и тот же университет), он начал работать в международных банковских концернах в Нью-Йорке, где тогда же подвизался Аллен Даллес. Во время беседы Парилли задал вопрос: "Готовы ли вы встретиться со штандартенфюрером СС Дольманом для более конкретного обсуждения этой и ряда других проблем?" Геверниц ответил согласием на это предложение, хотя, по мнению Парилли, он отнесся к высказанному им предложению с определенной недоверчивостью и подозрительностью, свойственной интеллигентам, пришедшим в разведку. Я дал санкцию на поездку Дольмана в Швейцарию. Там, на озере Чиасо, он был встречен Гюсманом и Парилли. Когда они прибыли в Лугано, в маленький ресторан "Бьянки", Дольман, как и было обговорено, заявил: "Мы хотим переговоров с западными союзниками для того, чтобы сорвать план Москвы по созданию коммунистического правительства Северной Италии. Эта задача заставляет нас отбросить прежние обиды и думать о завтрашнем дне, зачеркнув всю взаимную боль дня вчерашнего. Мир должен быть справедливым и достойным". Гюсман ответил, что единственно возможные переговоры - это переговоры о безоговорочной капитуляции. "Я не пойду на предательство, - сказал Дольман, - да и никто в Германии на это не пойдет". Гюсман, однако, настаивал на концепции "безоговорочной капитуляции", но разговора не прекращал, несмотря на твердую отрицательную позицию, занятую Дольманом согласно той партитуре, которую мы с ним предварительно расписали. Далее, перебив Гюсмана, в беседу включился помощник А. Даллеса Поль Блюм. Именно Блюм передал Дольману фамилии двух руководителей итальянского Сопротивления: Ферручи Парри и Усмияни. Эти люди находятся в нашей тюрьме. Они не являются коммунистами, и это дало нам возможность сделать вывод: американцы так же, как и мы, озабочены коммунистической угрозой Италии. Им нужны герои Сопротивления - некоммунисты, которые смогли бы в нужный момент возглавить правительство, верное идеалам Запада. "Если эти люди будут освобождены и привезены в Швейцарию, - сказал представитель Даллеса, - мы могли бы продолжить наши встречи". Когда Дольман вернулся ко мне, я понял, что переговоры начались, ибо никак иначе нельзя истолковать просьбу об освобождении двух итальянцев. Дольман высказал предположение, что Даллес ждет моего прибытия в Швейцарию. Я отправился к фельдмаршалу Кессельрингу. В результате пятичасовой беседы я сделал вывод, что фельдмаршал согласится на почетную капитуляцию, хотя никаких прямых заверений Кессельринг не давал, вероятно в силу традиционного опасения говорить откровенно с представителем службы безопасности. Назавтра Парилли посетил меня на конспиративной квартире возле озера Гарда и передал мне от имени Даллеса приглашение на совещание в Цюрих. Таким образом, послезавтра я отправляюсь в Швейцарию. В случае, если это ловушка, я выдвину официальную версию о похищении. Если же это начало переговоров - я буду информировать вас следующим письмом, которое отправлю сразу же по возвращении в свою ставку. Ваш Карл Вольф". "Пергамон" разбомбили англичане, но профессор Плейшнер не стал эвакуироваться со всеми научными сотрудниками. Он испросил себе разрешения остаться в Берлине и быть хранителем хотя бы той части здания, которая уцелела. Именно к нему сейчас и поехал Штирлиц. Плейшнер ему очень обрадовался, утащил в свой подвал и поставил на электроплитку кофейник. - Вы тут не мерзнете? - Мерзну до полнейшего окоченения. А что прикажете делать? Кто сейчас не мерзнет, хотел бы я знать? - ответил Плейшнер. - В бункере у фюрера очень жарко топят... - Ну, это понятно... Вождь должен жить в тепле. Разве можно сравнить наши заботы с его тревогами и заботами? Мы есть мы, каждый о себе, а он думает обо всех немцах. Штирлиц обвел внимательным взглядом подвал: ни одной отдушины здесь не было, аппаратуру подслушивания сюда не всадишь. Поэтому, затянувшись крепкой сигаретой, он сказал: - Будет вам, профессор... Взбесившийся маньяк подставил головы миллионов под бомбы, а сам сидит, как сволочь, в безопасном месте и смотрит кинокартины вместе со своей бандой... Лицо Плейшнера сделалось мучнисто-белым, и Штирлиц пожалел, что сказал все это, и пожалел, что он вообще пришел к несчастному старику со своим делом. "Хотя почему это мое дело? - подумал он. - Больше всего это их, немцев, дело и, следовательно, его дело". - Ну, - сказал Штирлиц, - отвечайте же... Вы не согласны со мной? Профессор по-прежнему молчал. - Так вот, - сказал Штирлиц, - ваш брат и мой друг помогал мне. Вы никогда не интересовались моей профессией - я штандартенфюрер СС и работаю в разведке. Профессор всплеснул руками, словно закрывая лицо от удара. - Нет! - сказал он. - Нет и еще раз нет! Мой брат никогда не был и не мог быть провокатором! Нет! - повторил он уже громче. - Нет! Я вам не верю! - Он не был провокатором, - ответил Штирлиц, - а я действительно работаю в разведке. В советской разведке... И он протянул Плейшнеру письмо. Это было предсмертное письмо его брата: "Друг. Спасибо тебе за все. Я многому научился у тебя. Я научился тому, как надо любить и во имя этой любви ненавидеть тех, кто несет народу Германии рабство. Плейшнер". - Он написал так, опасаясь гестапо, - пояснил Штирлиц, забирая письмо. - Рабство немецкому народу, как вы сами понимаете, несут орды большевиков и армады американцев. Их-то, большевиков и американцев, мы и обязаны, как учит ваш брат, ненавидеть... Не так ли? Плейшнер долго молчал, забившись в громадное кресло. - Я аплодирую вам, - сказал он наконец, - я понимаю... Вы можете положиться на меня во всем. Но я должен сказать вам сразу: как только меня ударят плетью по ребрам, я скажу все. - Я знаю, - ответил Штирлиц. - Что вы предпочитаете - моментальную смерть от яда или пытки в гестапо? - Если не дано третьего, - улыбнулся Плейшнер своей неожиданно беззащитной улыбкой, - естественно, я предпочитаю яд. - Тогда мы сварим кашу, - улыбнулся Штирлиц, - хорошую кашу... - Что я должен сделать? - А ничего. Жить. И быть готовым в любую минуту к тому, чтобы сделать необходимое. 7.3.1945 (22 часа 03 минуты) - Добрый вечер, пастор, - сказал Штирлиц, быстро затворяя за собой дверь. - Простите, что я так поздно. Вы уже спали? - Добрый вечер. Я уже спал, но пусть это не тревожит вас, входите, пожалуйста, сейчас я зажгу свечи. Присаживайтесь. - Спасибо. Куда позволите? - Куда угодно. Здесь теплее, у кафеля. Может быть, сюда? - Я сразу простужаюсь, если выхожу из тепла в холод. Всегда лучше одна, постоянная температура. Пастор, кто у вас жил месяц тому назад? - У меня жил человек. - Кто он? - Я не знаю. - Вы не интересовались, кто он? - Нет. Он просил убежища, ему было плохо, и я не мог ему отказать. - Это хорошо, что вы мне так убежденно лжете. Он говорил вам, что он марксист. Вы спорили с ним как с коммунистом. Он не коммунист, пастор. Он им никогда не был. Он мой агент, он провокатор гестапо. - Ах вот оно что... Я говорил с ним как с человеком. Неважно, кто он - коммунист или ваш агент. Он просил спасения. Я не мог отказать ему. - Вы не могли ему отказать, - повторил Штирлиц, - и вам неважно, кто он - коммунист или агент гестапо... А если из-за того, что вам важен "просто человек", абстрактный человек, конкретные люди попадут на виселицу - это для вас важно? - Да, это важно для меня... - А если - еще более конкретно - на виселицу первыми попадут ваша сестра и ее дети - это для вас важно? - Это же злодейство! - Говорить, что вам неважно, кто перед вами - коммунист или агент гестапо, - еще большее злодейство, - ответил Штирлиц, садясь. - Причем ваше злодейство догматично, а поэтому особенно страшно. Сядьте. И слушайте меня. Ваш разговор с моим агентом записан на пленку. Нет, это не я делал, это все делал он. Я не знаю, что с ним: он прислал мне странное письмо. И потом, без пленки, которую я уничтожил, ему не поверят. С ним вообще не станут говорить, ибо он мой агент. Что касается вашей сестры, то она должна быть арестована, как только вы пересечете границу Швейцарии. - Но я не собираюсь пересекать границу Швейцарии. - Вы пересечете ее, а я позабочусь о том, чтобы ваша сестра была в безопасности. - Вы словно оборотень... Как я могу верить вам, если у вас столько лиц? - Вам ничего другого не остается, пастор. И вы поедете в Швейцарию хотя бы для того, чтобы спасти жизнь своих близких. Или нет? - Да. Я поеду. Чтобы спасти им жизнь. - Отчего вы не спрашиваете, что вам придется делать в Швейцарии? Вы откажетесь ехать туда, если я поручу вам взорвать кирху, не так ли? - Вы умный человек. Вы, вероятно, точно рассчитали, что в моих силах и что выше моих сил... - Правильно. Вам жаль Германию? - Мне жаль немцев. - Хорошо. Кажется ли вам, что мир - не медля ни минуты - это выход для немцев? - Это выход для Германии... - Софистика, пастор, софистика. Это выход для немцев, для Германии, для человечества. Нам погибать не страшно - мы отжили свое, и потом, мы одинокие стареющие мужчины. А дети? - Я слушаю вас. - Кого вы сможете найти в Швейцарии из ваших коллег по движению пацифистов? - Диктатуре понадобились пацифисты? - Нет, диктатуре не нужны пацифисты. Они нужны тем, кто трезво оценивает момент, понимая, что каждый новый день войны - это новые жертвы, причем бессмысленные. - Гитлер пойдет на переговоры? - Гитлер на переговоры не пойдет. На переговоры пойдут иные лица. Но это преждевременный разговор. Сначала мне нужно иметь гарантии, что вы свяжетесь там с людьми, которые обладают достаточным весом. Нужны люди, которые смогут помочь вам вступить в переговоры с представителями западных держав. Кто может помочь вам в этом? Пастор пожал плечами: - Фигура президента швейцарской республики вас устроит? - Нет. Это официальные каналы. Это несерьезно. Я имею в виду деятелей церкви, которые имеют вес в мире. - Все деятели церкви имеют вес в этом мире, - сказал пастор, но, увидев, как снова дрогнуло лицо Штирлица, быстро добавил: - У меня там много друзей. Было бы наивностью с моей стороны обещать что-либо, но я думаю, мне удастся обсудить этот вопрос с серьезными людьми. Брюнинг, например... Его уважают... Однако меня будут спрашивать, кого я представляю. - Немцев, - коротко ответил Штирлиц. - Если вас спросят, кто конкретно намерен вести переговоры, вы спросите: "А кто конкретно поведет их со стороны Запада?" Но это через связь, которую я вам дам... - Через что? - не понял пастор. Штирлиц улыбнулся и пояснил: - Все детали мы еще оговорим. Пока нам важна принципиальная договоренность. - А где гарантия, что сестра и ее дети не попадут на виселицу? - Я освободил вас из тюрьмы? - Да. - Как вы думаете, это было легко? - Думаю, что нет. - Как вы думаете, имея в руках запись вашего разговора с провокатором, мог бы я послать вас в печь? - Бесспорно. - Вот я вам и ответил. Ваша сестра будет в безопасности. До тех пор, естественно, пока вы будете делать то, что вам предписывает долг человека, скорбящего о немцах. - Вы угрожаете мне? - Я предупреждаю вас. Если вы поведете себя иначе, я ничего не смогу сделать для того, чтобы спасти вас и вашу сестру. - Когда все это должно произойти? - Скоро. И последнее: кто бы ни спросил вас о нашем разговоре... - Я стану молчать. - Даже если вас будут спрашивать об этом под пыткой? - Я буду молчать. - Хочу вам верить... - Кто из нас двоих сейчас больше рискует? - Как вам кажется? - Мне кажется, что больше рискуете вы. - Правильно. - Вы искренни в желании найти мир для немцев? - Да. - Вы недавно пришли к этой мысли - дать мир людям? - Да как вам сказать, - ответил Штирлиц, - трудно ответить до конца честно, пастор. И чем честнее я отвечу, тем большим лжецом, право слово, могу вам показаться. - В чем будет состоять моя миссия более конкретно? Я ведь не умею воровать документы и стрелять из-за угла... - Во-первых, - усмехнулся Штирлиц, - этому недолго научиться. А во-вторых, я не требую от вас умения стрелять из-за угла. Вы скажете своим друзьям, что Гиммлер через такого-то или такого-то своего представителя - имя я вам назову позже - провоцирует Запад. Вы объясните, что этот или тот человек Гиммлера не может хотеть мира, вы докажете своим друзьям, что этот человек - провокатор, лишенный веса и уважения, даже в СС. Вы скажете, что вести переговоры с таким человеком не только глупо, но и смешно. Вы еще раз повторите им, что это безумие - идти на переговоры с СС, с Гиммлером, что переговоры надо вести с иными людьми, и назовете им серьезные имена сильных и умных людей. Но это - после. Перед тем как уйти, он спросил: - Кроме вашей прислуги, в доме никого нет? - Прислуги тоже нет дома, она уехала к родным. - Можно осмотреть дом? - Пожалуйста... Штирлиц поднялся на второй этаж и посмотрел из-за занавески на улицу: центральная аллея маленького городка просматривалась отсюда вся. На аллее никого не было. Через полчаса Штирлиц приехал в бар "Мехико" - там он назначил встречу своему агенту, работавшему по вопросам сохранения тайны "оружия возмездия". Штирлиц хотел порадовать шефа гестапо - пусть завтра послушает разговор. Это будет хороший разговор умного нацистского разведчика с умным нацистским ученым: после ареста гестаповцами специалиста по атомной физике Рунге Штирлиц не забывал время от времени подстраховывать себя - и не как-нибудь, а обстоятельно и всесторонне.

8.3.1945 (09 часов 32 минуты)

 - Доброе утро, фрау Кин. Как наши дела? Что маленький? - Спасибо, мой господин. Теперь он начал покрикивать, и я успокоилась. Я боялась, что из-за моей контузии у него что-то с голосом. Врачи осмотрели его - вроде бы все в порядке. - Ну и слава богу! Бедные дети... Такие страдания для малюток, только-только вступающих в мир! В этот грозный мир... А у меня для вас новости. - Хорошие? - В наше время все новости дурные, но для вас они скорее хорошие. - Спасибо, - откликнулась Кэт. - Я никогда не забуду вашей доброты. - Скажите, пожалуйста, как ваша головная боль? - Уже лучше. Во всяком случае, головокружение проходит, и нет этих изнуряющих приступов обморочной дурноты. - Это симптомы сотрясения мозга. - Да. Если бы не моя грива - мальчика не было бы вовсе. Грива приняла на себя первый удар этой стальной балки. - У вас не грива. У вас роскошные волосы. Я любовался ими в первое свое посещение. Вы пользовались какими-нибудь особыми шампунями? - Да. Дядя присылал нам из Швеции иранскую хну и хорошие американские шампуни. Кэт все поняла. Она перебрала в памяти вопросы, которые задавал ей "господин из страховой компании". Версия дяди из Стокгольма была надежной и проверенной. Она придумала несколько версий по поводу чемодана. Она знала, что это - самый трудный вопрос, которого она постарается сегодня избежать, сказавшись совсем больной. Она решила посмотреть "страхового агента" в деле. Шведский дядя - самое легкое. Пусть это будет обоюдным экзаменом. Главное - начать первой, посмотреть, как он поведет себя. - Кстати, о вашем дядюшке. У него есть телефон в Стокгольме? - Муж никогда не звонил туда. Она еще не верила в то, что Эрвина больше нет. Она попросту не могла поверить в это. После первой истерики, когда она молча билась в рыданиях, старая санитарка сказала: - Не надо, миленькая. У меня так было с сыном. Тоже думали, что погиб, а он лежал в госпитале. А сейчас прыгает без ноги, но - дома, в армию его не взяли, значит, будет жить. Кэт захотелось сразу же, немедля, переслать записку Штирлицу с просьбой узнать, что с Эрвином, но она понимала, что делать этого никак нельзя, хотя без связи со Штирлицем ей не обойтись. Поэтому она приказывала себе думать о том, как умно связаться со Штирлицем, который найдет Эрвина в госпитале, и все будет хорошо, и маленький будет гулять с Эрвином по Москве, когда все это кончится, и настанет теплое бабье лето с золотыми паутинками в воздухе, и березы будут желтые-желтые, высокие, чистые... - Фирма, - продолжал человек, - поможет получить телефонный разговор с дядей, как только врачи позволят вам встать. Знаете, эти шведы - нейтралы, они богаты, и долг дяди - помочь вам. Вы дадите ему послушать в трубку, как кричит маленький, и его сердце дрогнет. Теперь вот что... Я договорился с руководством нашей компании, что мы выдадим вам первое пособие на этих днях, не дожидаясь общей перепроверки суммы вашей страховки. Но нам необходимы имена двух гарантов. - Кого? - Двух людей, которые бы гарантировали... простите меня, но я всего-навсего чиновник, не сердитесь, - которые бы подтвердили вашу честность. Еще раз прошу понять меня верно... - Ну, кто же станет давать такую гарантию? - Неужели у вас нет друзей? - Таких? Нет, таких нет. - Ну, хорошо. Знакомые-то у вас есть? Просто знакомые, которые подтвердили бы нам, что знали вашего мужа. - Знают, - поправила Кэт. - Он жив?! - Да. - Где он? Он был здесь? Кэт отрицательно покачала головой: - Нет. Он в каком-нибудь госпитале. Я уверена, что он жив. - Я искал. - Во всех госпиталях? - Да. - И в военных тоже? - Почему вы думаете, что он мог попасть в военный госпиталь? - Он инвалид войны... Офицер... Он был без сознания, его могли отвезти в военный госпиталь... - Теперь я за вас спокоен, - улыбнулся человек. - У вас светлая голова, и дело явно идет на поправку. Назовите мне, пожалуйста, кого-либо из знакомых вашего супруга, я к завтрашнему дню уговорю этих людей дать гарантию. Кэт чувствовала, как у нее шумело в висках. С каждым новым вопросом в висках шумело все больше и больше. Даже не шумело, а молотило каким-то тупым металлическим и громким молотом. Но она понимала, что молчать и не отвечать сейчас, после того как она все эти дни уходила от конкретных вопросов, было бы проигрышем. Она вспоминала дома на своей улице, особенно разрушенные. У Эрвина чинил радиолу генерал в отставке Нуш. Так. Он жил в Рансдорфе, это точно. Возле озера. Пусть спрашивает его. - Попробуйте поговорить с генералом в отставке Фрицем Нушем. Он живет в Рансдорфе, возле озера. Он давний знакомый мужа. Я молю бога, чтобы он оказался добр к нам и сейчас. - Фриц Нуш, - повторил человек, записывая это имя в свою книжечку, - в Рансдорфе. А улицу не помните? - Не помню... - В справочном столе могут не дать адреса генерала... - Но он такой старенький. Он уже не воюет. Ему за восемьдесят. - Голова-то у него варит? - Что? - Нет, нет. Просто я боюсь, у него склероз. Будь моя воля, я бы всех людей старше семидесяти насильно отстранял от работы и отправлял в специальные зоны для престарелых. От стариков все зло в этом мире. - Ну что вы. Генерал так добр... - Хорошо. Кто еще? "Назвать фрау Корн? - подумала Кэт. - Наверное, опасно. Хотя мы ездили к ней отдыхать, но с нами был чемодан. Она может вспомнить, если ей покажут фото. А она была бы хорошей кандидатурой: муж - майор СС..." - Попробуйте связаться с фрау Айхельбреннер. Она живет в Потсдаме. Собственный дом возле ратуши. - Спасибо. Это уже кое-что. Я постараюсь сделать этих людей вашими гарантами, фрау Кин. Да, теперь вот еще что. Ваш консьерж опознал среди найденных чемоданов два ваших. Завтра утром я приду вместе с ним, и мы при нем и при враче вскроем эти чемоданы: может быть, вы сразу же распорядитесь ненужными вещами, и я поменяю их на белье для нашего карапузика. "Ясно, - подумала Кэт. - Он хочет, чтобы я сегодня же попыталась наладить связь с кем-то из друзей". - Большое спасибо, - сказала она, - бог отплатит вам за доброту. Бог, никогда не забывает добра... - Ну что ж... Желаю вам скорейшего выздоровления, и поцелуйте от меня вашего великана. Вызвав санитарку, человек сказал ей: - Если она попросит вас позвонить куда-либо или передаст записку, немедленно звоните ко мне - домой или на работу, неважно. И в любое время. В любое, - повторил он. - А если кто-нибудь придет к ней - сообщите вот сюда, - он дал ей телефон, - эти люди в трех минутах от вас. Вы задержите посетителя под любым предлогом. Выходя из своего кабинета, Штирлиц увидел, как по коридору несли чемодан Эрвина. Он узнал бы этот чемодан из тысячи: в нем хранился передатчик. Штирлиц рассеянно и не спеша пошел следом за двумя людьми, которые, весело о чем-то переговариваясь, занесли этот чемодан в кабинет штурмбанфюрера Рольфа. (Из партийной характеристики члена НСДАП с 1940 года Рольфа, штурмбанфюрера СС (IV отдел РСХА): "Истинный ариец. Характер - нордический, отважный. С товарищами по работе поддерживает хорошие отношения. Безукоризненно выполняет служебный долг. Беспощаден к врагам рейха. Отличный спортсмен. Отличный семьянин. Связей, порочащих его, не имел. Отмечен наградами рейхсфюрера СС...") Штирлиц какое-то мгновение прикидывал: зайти в кабинет к штурмбанфюреру сразу же или попозже. Все в нем напряглось, он коротко стукнул в дверь кабинета и, не дожидаясь ответа, вошел к Рольфу. - Ты что, готовишься к эвакуации? - спросил он со смехом. Он не готовил эту фразу, она родилась в голове сама и, видимо, в данной ситуации была точной. - Нет, - ответил Рольф, - это передатчик. - Коллекционируешь? А где хозяин? - Хозяйка. По-моему, хозяину каюк. А хозяйка с новорожденным лежит в изоляторе госпиталя "Шарите". - С новорожденным? - Да. И голова у стервы помята. - Худо. Как ее допрашивать в таком состоянии? - По-моему, именно в таком состоянии и допрашивать. А то мы канителимся, канителимся, ждем чего-то. Главное, наш болван из отделения показал ей фото чемоданов - вкупе с этим. Спрашивал, не видит ли она здесь своих вещей. Слава богу, сбежать она не может: у нее там ребенок, а в детское отделение никого не пускают. Я не думаю, чтобы она ушла, бросив ребенка... В общем-то, черт его знает. Я решил сегодня привезти ее сюда. - Разумно, - согласился Штирлиц. - Пост там поставили? Надо же смотреть за возможными контактами. - Да, мы там посадили свою санитарку и заменили сторожа нашим работником. - Тогда стоит ли ее брать сюда? Поломаешь всю игру. А вдруг она решит искать связь? - Я и сам на распутье. Боюсь, она очухается. Знаешь этих русских - их надо брать тепленькими и слабыми... - Почему ты решил, что она русская? - С этого и заварилась вся каша. Она орала по-русски, когда рожала. Штирлиц усмехнулся и сказал, направляясь к двери: - Бери ее поскорей. Хотя... Может получиться красивая игра, если она начнет искать контакты. Думаешь, ее сейчас не разыскивают по всем больницам их люди? - Эту версию мы до конца не отрабатывали... - Дарю... Не поздно этим заняться сегодня. Будь здоров, и желаю удачи. - Около двери Штирлиц обернулся: - Это интересное дело. Главное здесь - не переторопить. И советую: не докладывай большому начальству - они тебя заставят гнать работу. Уже открыв дверь, Штирлиц хлопнул себя по лбу и засмеялся: - Я стал склеротическим идиотом... Я ведь шел к тебе за снотворным. Все знают, что у тебя хорошее шведское снотворное. Запоминается последняя фраза. Важно войти в нужный разговор, но еще важнее искусство выхода из разговора. Теперь, думал Штирлиц, если Рольфа спросят, кто к нему заходил и зачем, он наверняка ответит, что заходил к нему Штирлиц и просил хорошее шведское снотворное. Рольф снабжал половину управления снотворным, - его дядя был аптекарь. ...А сейчас, после разговора с Рольфом, Штирлицу предстояло сыграть ярость. Он поднялся к Шелленбергу и сказал: - Бригадефюрер, мне лучше сказаться больным, а я действительно болен, и попроситься на десять дней в санаторий - иначе я сдам... Говоря это шефу разведки, он был бледен, до синевы бледен. И не потому только, что решалась судьба Кэт, а следовательно, и его судьба. Он понимал, что ей предстоит здесь: новорожденному на пятом часу допроса приставляют пистолет к затылку и обещают застрелить на глазах матери, если она не заговорит. Обычная провокация папаши Мюллера: никогда еще никому из детей они не стреляли в затылок. Жалость здесь ни при чем - люди Мюллера могли вытворить вещи похуже. Просто они понимали, что после этого мать сойдет с ума и вся операция провалится. Но действовал этот метод устрашения безотказно. Лицо Штирлица сейчас стало сине-бледным не потому, что он понимал, какие ждут его муки, скажи Кэт о нем. Все проще: он играл ярость. Настоящий разведчик сродни актеру или писателю. Только если фальшь в игре грозит актеру тухлыми помидорами, а неправда и отсутствие логики отомстят писателю презрительными усмешками читателей, то разведчику это обернется смертью. - В чем дело? - удивился Шелленберг. - Что с вами? - По-моему, мы все под колпаком у Мюллера. То этот идиотизм с хвостом на Фридрихштрассе, а сегодня еще почище: они находят русскую с передатчиком, видимо работавшую очень активно. Я за этим передатчиком охочусь восемь месяцев, но отчего-то это дело попадает к Рольфу, который столько же понимает в радиоиграх, сколько кошка в алгебре. Шелленберг сразу потянулся к телефонной трубке. - Не надо, - сказал Штирлиц. - Ни к чему. Начнется склока, обычная склока между разведкой и контрразведкой. Не надо. Дайте мне санкцию - я поеду сейчас к этой бабе, возьму ее к нам и хотя бы проведу первый допрос. Может быть, я самообольщаюсь, но я проведу его лучше Рольфа. Потом пусть этой женщиной занимается Рольф - для меня важнее всего дело, а не честолюбие. - Поезжайте, - сказал Шелленберг, - а я все-таки позвоню рейхсфюреру. - Лучше зайти к нему, - ответил Штирлиц. - Мне не очень-то нравится вся эта возня. - Поезжайте, - повторил Шелленберг, - и делайте свое дело. А потом поговорим о пасторе. Он нам понадобится завтра-послезавтра. - Я не могу разрываться между двумя делами. - Можете. Разведчик или сдается сразу, или не сдается вовсе. За редким исключением он разваливается после применения специальных мер головорезами Мюллера. Вам все станет ясно в первые часы. Если эта дама будет молчать - передайте ее Мюллеру, пусть они разобьют себе лоб. Если она заговорит - запишем себе в актив и утрем нос баварцу. Так в минуты раздражения Шелленберг называл одного из самых ненавистных ему людей - шефа гестапо Мюллера. В приемном покое Штирлиц предъявил жетон СД и прошел в палату, где лежала Кэт. Когда она увидела его, глаза ее широко раскрылись, в них сразу появились слезы, и она потянулась к Штирлицу, но он, опасаясь диктофонов, торопливо сказал: - Фрау Кин, собирайтесь. Вы проиграли, а разведчику надо уметь достойно проигрывать. Я знаю, вы станете отпираться, но это глупо. Нами перехвачено сорок ваших шифровок. Сейчас вам принесут одежду, и вы поедете со мной. Я гарантирую жизнь вам и вашему ребенку, если вы станете сотрудничать с нами. Я ничего не могу вам гарантировать, если вы будете упорствовать. Штирлиц дождался, пока санитарка принесла ее костюм, пальто и туфли. Кэт сказала, принимая условия его игры: - Может быть, вы выйдете, пока я буду одеваться? - Нет, я не выйду, - ответил Штирлиц. - Я отвернусь и буду продолжать говорить, а вы будете думать, что мне ответить. - Я ничего не буду вам отвечать, - сказала Кэт, - мне нечего отвечать вам. Я не понимаю, что произошло, я еще очень слаба, и я думаю, это недоразумение разъяснится. Мой муж - офицер, инвалид войны. Странную радость испытывала сейчас Кэт. Она видела своего, она верила, что теперь, как бы ни были сложны испытания, самое страшное - одиночество - позади. - Бросьте, - перебил ее Штирлиц, - ваш передатчик у нас, радиограммы тоже у нас, они расшифрованы, это - доказательства, которые невозможно опровергнуть. От вас потребуется только одно - ваше согласие на совместную с нами работу. И я вам советую, - сказал он, обернувшись, всячески показывая ей глазами и лицом своим, что он говорит ей нечто очень важное, к чему надо прислушаться, - согласиться с моим предложением и, во-первых, рассказать все, что вам известно, пусть даже вам известно очень немногое, а во-вторых, принять мое предложение и начать - незамедлительно, в течение этих двух-трех дней, - начать работать на нас. Он понимал, что о самом главном он мог говорить только в коридоре. Но понять это самое главное Кэт могла, выслушав его здесь. У него оставалось минуты две на проход по коридору, он подсчитал для себя время, поднимаясь в палату. Санитарка принесла ребенка и сказала: - Дитя готово... Штирлиц внутренне сжался - и не столько потому, что маленький человечек сейчас должен будет ехать в гестапо, в тюрьму, в неизвестность, но оттого, что женщина, живой человек, тоже, вероятно, мать, сказала спокойным, ровным голосом: "Дитя готово..." - Вам тяжело нести ребенка, - сказала санитарка, - я отнесу его в машину. - Не надо, - ответил Штирлиц, - ступайте. Фрау Кин понесет ребенка сама. И последите, чтобы в коридорах не было больных. Санитарка вышла, и Штирлиц, открыв дверь, пропустил Кэт вперед. Он пошел, взяв ее под руку, помогая ей нести ребенка, и потом, заметив, как дрожат ее руки, взял ребенка сам. - Слушай меня, девочка, - заговорил он негромко, зажав во рту сигарету, - им все известно... Слушай внимательно. Они станут давать тебе информацию для наших. Торгуйся, требуй гарантий, требуй, чтобы ребенок был с тобой. Сломайся на ребенке - они могут нас записать, поэтому сыграй все точно у меня в кабинете. Шифра ты не знаешь, и наши радиограммы не расшифрованы. Шифровальщиком был Эрвин, ты - только радист. Все остальное я возьму на себя. Скажешь, что Эрвин ходил на встречу с резидентом в районе Кантштрассе и в Рансдорф. Скажешь, что к Эрвину приходил господин из МИДа. В машине я покажу его фото. Человеком из МИДа был советник восточного управления Хайнц Корнер. Он погиб неделю назад в автомобильной катастрофе. Это был ложный след. Отрабатывая этот след, гестапо неминуемо потеряет десять-пятнадцать дней. А сейчас и день решал многое... Через пять часов Рольф докладывал Мюллеру, что русская радистка исчезла из клиники "Шарите". Мюллер неистовствовал. А еще через два часа к нему позвонил Шелленберг и сказал: - Добрый вечер, дружище! Штирлиц приготовил нам подарок: он привез русскую радистку, которая дала согласие работать на нас. Рейхсфюрер уже поздравил его с этой удачей. Сидя у Шелленберга, слушая его веселую болтовню с Мюллером, Штирлиц в сотый раз спрашивал себя: вправе ли был он привозить сюда, в тюрьму, своего боевого товарища Катеньку Козлову, Кэт Кин, Ингу, Анабель? Да, он мог бы, конечно, посадить ее в машину, показав свой жетон, и увезти в Бабельсберг, а после найти ей квартиру и снабдить новыми документами. Это значило бы, что, спасая жизнь Кэт, он заранее шел на провал операции - той, которая была запланирована Центром, той, которая была так важна для сотен тысяч русских солдат, той, которая могла в ту или иную сторону повлиять на будущее Европы. Он понимал, что после похищения Кэт из госпиталя все гестапо будет поднято на ноги. Он понимал также, что, если побег удастся, след непременно поведет к нему: значок секретной полиции, машина, внешние приметы. Значит, ему тоже пришлось бы уйти на нелегальное положение. Это было равнозначно провалу. Штирлиц понимал, что дело идет к концу, и поэтому палачи Мюллера будут зверствовать и уничтожать всех, кто был у них в застенках. Поэтому он сказал Кэт, чтобы она сначала поставила условие: ее ничто больше не связывает с Россией, муж погиб, и она теперь ни при каких обстоятельствах не должна попасть в руки своего бывшего "шефа". Это был запасной вариант, на случай, если Кэт все равно передали бы гестапо. Если бы Кэт осталась у него, он бы так не тревожился, поселил бы ее на конспиративной "радиоквартире" под охраной СС, а в нужный момент устроил бы так, чтобы Кэт с мальчиком исчезла и никто не смог бы ее найти. Хотя это чертовски сложно. Сейчас, при всем трагизме положения на фронтах, при том огромном количестве беженцев, которые заполнили центр страны, гестапо продолжало работать четко и слаженно, каждый второй человек давал информацию на соседа, а этот сосед, в свою очередь, давал информацию на своего информатора. Считать, что в этой мутной воде можно беспрепятственно уйти, мог только человек наивный, незнакомый со структурой СС и СД. Мюллер три часа работал над первым допросом русской. Он сличал запись, которую представил Штирлиц, с лентой магнитофона, вмонтированного в штепсель возле стола штандартенфюрера СС фон Штирлица. Ответы русской сходились полностью. Вопросы штандартенфюрера были записаны скорописью и разнились от того, что он говорил русской радистке. - Он лихо работает все-таки, этот Штирлиц, - сказал Мюллер Рольфу, - вот послушайте-ка... И, отмотав пленку, Мюллер включил голос Штирлица; - Я не стану повторять той азбучной истины, что в Москве этот арест будет для вас приговором. Человек, попавший в гестапо, обязан погибнуть. Вышедший из гестапо - предатель, и только предатель. Не так ли? Это первое. Я не стану просить у вас имен оставшихся на свободе агентов - это не суть важно: стараясь отыскать вас, они неминуемо придут ко мне. Это - второе. Третье: понимаете, что, как человек и как офицер рейха, я не могу относиться к вашему положению без сострадания - я понимаю, сколь велики будут муки матери, если мы будем вынуждены отдать ваше дитя в приют. Ребенок навсегда лишится матери. Поймите меня верно: я вам не угрожаю, просто, даже если бы я не хотел этого делать, надо мной есть руководство, а приказы всегда значительно легче отдавать тем, кто не видел ваше дитя у вас на руках. А я не могу не выполнить приказ: я солдат, и моя родина воюет с вашей страной. И, наконец, четвертое. Мы в свое время получили копии ваших кинофильмов, снятых в Алма-Ате московской киностудией. Вы изображаете немцев дураками, а нашу организацию - сумасшедшим домом. Смешно, это ведь мы стояли у ворот Кремля... Мюллер, естественно, не мог видеть, как Штирлиц подмигнул Кэт, и она, сразу же поняв его, ответила: - Да, но сейчас части Красной Армии стоят у ворот Берлина. - Верно. Когда наши войска стояли у ворот Кремля, вы верили, что дойдете до Берлина. Так и мы убеждены сейчас, что скоро мы вернемся к Кремлю. Но - в сторону дискуссию. Я начал говорить вам об этом, потому что наши дешифровальщики отнюдь не глупые люди, и они уже многое открыли в вашем шифре, и вашу работу, работу радиста, может выполнить наш человек... Штирлиц снова подмигнул Кэт. Она ответила: - Ваш радист не знает моего почерка. Зато мой почерк очень хорошо знают в Центре. - Верно. Но у нас есть записанные на пленку ваши донесения, мы можем легко обучить вашему почерку нашего человека. И он будет работать вместо вас. Это будет вашей окончательной компрометацией. Вам не будет прощения на родине - вы это знаете так же точно, как я, а может быть, еще точнее. Если вы проявите благоразумие, я обещаю вам полное алиби перед вашим руководством, - продолжал он. - Это невозможно, - ответила Кэт. - Вы ошибаетесь. Это возможно. Ваш арест не будет зафиксирован ни в одном из наших документов. Вы поселитесь с моими добрыми друзьями на квартире, где будет удобно девочке. - У меня мальчик. - Простите. Вас, скажете вы потом, если увидите своих, нашел после смерти мужа человек, который назвал вам пароль. - Я не знаю пароля. - Вы знаете пароль, - настойчиво повторил Штирлиц, - пароль вы знаете, но я не прошу его у вас, это мелочи и игра в романтику. Так вот, человек, назвавший вам пароль, скажете вы, привел вас на эту квартиру, и он передавал вам зашифрованные телеграммы, которые вы гнали в Центр. Это - довод. В спектаклях о разведчиках принято давать время на раздумье. Я вам времени не даю, я спрашиваю сразу: да или нет? ...Мюллер посмотрел на Рольфа и заметил: - Только один прокол - он спутал пол ребенка. Он назвал дитя девочкой, а в остальном - виртуозная работа. - ...Да, - тихо ответила Кэт, скорее даже прошептала. - Не слышу, - сказал Штирлиц. - Да, - повторила Кэт. - Да! Да! Да! - Вот теперь хорошо, - сказал Штирлиц. - И не надо истерики. Вы знали, на что шли, когда давали согласие работать против нас. - Но у меня есть одно условие, - сказала Кэт. - Да, я слушаю. - С родиной у меня оборвалась вся связь после гибели мужа и моего ареста. Я буду работать на вас, если только вы гарантируете мне, что в будущем я никогда не попаду в руки моих бывших руководителей... ...Сейчас, когда жизнь Кэт висела на волоске, а встреча с Борманом по каким-то непонятным причинам сорвалась, Штирлицу был совершенно необходим контакт с Москвой. Он рассчитывал получить помощь - одно-два имени, адреса нескольких людей, пусть ни прямо, ни косвенно не связанных с Борманом, но связанных каким-то образом с племянницей двоюродного брата, женатого на сестре деверя его повара... Штирлиц улыбнулся: родство показалось ему занятным. Ждать, когда из Центра пришлют радиста, придется не меньше недели-двух. А сейчас нельзя ждать: судя по всему, дело решают дни, в крайнем случае недели. Штирлиц рассуждал: отчего Борман не пришел на встречу? Во-первых, он мог не получить письма. Письмо успели перехватить люди Гиммлера, хотя вряд ли. Штирлиц сумел отправить письмо с корреспонденцией, предназначенной лично Борману, и похитить оттуда письмо - дело чересчур рискованное, поскольку он вложил письмо уже после проверки всей почты сотрудником секретного отдела секретариата рейхсфюрера. Во-вторых, анализируя отправленное письмо, Штирлиц отметил для себя несколько существенных своих ошибок. Ему нередко помогала профессиональная привычка - наново анализировать поступок, беседу, письмо и, не досадуя на возможные ошибки, искать - сразу же, не пряча голову под крыло - "авось повезет", - выход из положения. Лично ему отправленное письмо ничем не грозило: он напечатал его на машинке в экспедиции во время налета. Просто, думал он, для человека масштаба Бормана в письме было слишком много верноподданнических эмоций и мало фактов и конструктивных предложений, вытекающих отсюда. Громадная ответственность за принимаемые решения, практически бесконтрольные, обязывает государственного человека типа Бормана лишь тогда идти на беседу с подчиненным, когда факты, сообщенные им, были ранее никому не известны и перспективны с государственной точки зрения. Но, с другой стороны, продолжал рассуждать Штирлиц, Борману были важны даже мельчайшие крупицы материалов, которые могли бы скомпрометировать Гиммлера. (Штирлиц понимал, отчего н а ч а л а с ь эта борьба между Гиммлером и Борманом. Он не мог найти ответа, отчего она п р о д о л ж а е т с я сейчас с такой все нарастающей яростью.) И наконец, в-третьих, Штирлиц отдавал себе отчет в том, что Борман был просто-напросто занят и поэтому не смог прийти на встречу. Впрочем, Штирлиц знал, что Борман только два или три раза откликался на подобного рода просьбы о встрече. А с просьбами о приеме к нему ежедневно обращалось по меньшей мере два или три десятка человек из высшей иерархической группы партийного и военного аппарата. "Это было наивно от начала до конца, - решил Штирлиц. - Я играл не только вслепую. Я играл не по его правилам". Завыла сирена тревоги. Штирлиц посмотрел на часы: десять часов вечера. Закат был сегодня кроваво-красным, с синевой. Значит, ночью будет мороз. "И побьет мои розы, - подумал Штирлиц, поднимаясь, - верно, я рановато их высадил. Но кто мог подумать, что морозы продержатся так долго". Бомбили совсем рядом. Штирлиц вышел из кабинета и пошел по пустому коридору к той лестнице, которая вела в бункер. Возле двери в дублирующий пункт прямой связи - основной теперь был в бункере - он задержался. В двери торчал ключ. Штирлиц нахмурился, неторопливо огляделся: коридор был пуст - все ушли в бункер. Он толкнул дверь плечом. Дверь не открылась. Он отпер дверь. Два больших белых телефона выделялись среди всех остальных - это была прямая связь с бункером фюрера и с кабинетами Бормана, Геббельса, Шпеера и Кейтеля. Штирлиц выглянул в коридор - там по-прежнему никого не было. Стекла дрожали - бомбили теперь совсем рядом. Мгновение он думал, стоит запереть дверь или нет. Потом подошел к аппарату и набрал номер 12-00-54. - Борман, - услышал он в трубке низкий, сильный голос. - Вы получили мое письмо? - спросил Штирлиц, изменив голос. - Кто это? - Вы должны были получить письмо - лично для вас. От преданного члена партии. - Да. Здравствуйте. Где вы? Ах да. Ясно. Номер моей машины... - Я знаю, - перебил его Штирлиц. - Кто будет за рулем? - Это имеет значение? - Да. Один из ваших шоферов... - Я знаю, - перебил его Борман. Они понимали друг друга: Борман - что Штирлиц знает о том, как прослушиваются его разговоры (это свидетельствовало о том, что человек, говоривший с ним, знал высшие секреты рейха); Штирлиц, в свою очередь, сделал вывод, что Борман понимает то, что он ему недоговаривал (один из его шоферов был секретным сотрудником гестапо), и поэтому он почувствовал удачу. - Там, где мы должны были с вами увидеться, вас будут ждать. Во время, указанное вами, - завтра. - Сейчас, - сказал Штирлиц. - Через полчаса.

 8.3.1945 (22 часа 32 минуты)

 Через полчаса возле музея природоведения Штирлиц увидел бронированный "майбах". Он прошел мимо машины, убедившись, что за ним нет хвоста. На заднем сиденье он увидел Бормана. Штирлиц вернулся и, открыв дверцу, сказал: - Партайгеноссе Борман, я благодарен вам за то доверие, которое вы мне оказали... Борман молча пожал ему руку. - Поехали, - сказал он шоферу, - к Ванзее. Потом он отделил стеклом салон от шофера. - Где я вас видел? - спросил он, присматриваясь к Штирлицу. - Ну-ка, снимите ваш камуфляж... Штирлиц положил очки на колени и приподнял шляпу. - Я где-то определенно вас видел, - повторил Борман. - Верно, - ответил Штирлиц. - Когда мне вручали крест, вы сказали, что у меня лицо профессора математики, а не шпиона... - Сейчас у вас как раз лицо шпиона, а не профессора, - пошутил Борман. - Ну, что случилось, рассказывайте. ...Аппарат, связывавший Бормана с имперским управлением безопасности, молчал всю ночь. Поэтому, когда наутро данные прослушивания легли на стол Гиммлера, он, рассвирепев поначалу, а после, когда гнев остыл, испугавшись, вызвал Мюллера и приказал ему выяснить - только осторожно: кто разговаривал из спецкомнаты правительственной связи сегодня ночью с штабквартирой НСДАП, с Борманом. Никаких определенных данных. Мюллеру в течение дня получить не удалось. Под вечер ему на стол положили отпечатки пальцев, оставленные на трубке телефона незнакомцем, звонившим Борману. Поразило его то, что, по данным картотеки, такие же отпечатки пальцев уже появились несколько дней тому назад в гестапо и были они обнаружены на передатчике, принадлежавшем русской радистке. Шофер Бормана, в свое время отказавшийся - с санкции Бормана - стать осведомителем СС, был арестован, когда возвращался домой после дежурства. Три часа он молчал и требовал разговора с Борманом. После того как к нему применили допрос с устрашением, он признался, что ночью к ним в машину сел неизвестный. О чем он говорил с Борманом, шофер сказать не мог, поскольку беседа проходила в салоне, отделенном от него толстым пуленепробиваемым стеклом. Он дал словесный портрет того, кто сел в машину. Он говорил, что это был человек в шляпе, низко надвинутой на лоб, в очках с толстой роговой оправой и с седыми усами. Ему было предложено посмотреть более двух сотен фотографий. Среди этих фотографий было фото Штирлица. Но, во-первых, Штирлиц был без усов, которые легко приклеивались и так же легко снимались в случае необходимости, а во-вторых, фотографии были пятилетней давности, а за пять военных лет люди имеют обыкновение сильно меняться - порой до неузнаваемости. Гиммлер, получив сообщение Мюллера о проводимом расследовании, одобрил его предложение негласно взять отпечатки пальцев у всех работников аппарата. Мюллер также предложил организовать ликвидацию шофера Бормана таким образом, чтобы создалось впечатление случайной гибели в результате наезда автомобиля на улице, возле его дома. Поначалу Гиммлер хотел было санкционировать это мероприятие, очевидно необходимое, но потом остановил себя. Он переставал верить всем - Мюллеру в том числе. - Это вы сами продумайте, - сказал он. - Может быть, следовало бы его отпустить вовсе? - отыграл он в сторону, понимая, что ему ответит Мюллер. - Это невозможно, с ним много работали. Именно такого ответа и ждал рейхсфюрер. - Ну, я не знаю, - поморщился он. - Шофер - честный человек, а мы не наказываем честных людей... Придумайте что-нибудь сами... Мюллер вышел от Гиммлера в гневе: он понял, что рейхсфюрер боится Бормана и подставляет под удар его, Мюллера. "Нет, - решил он, - тогда я тоже поиграю. Пусть шофер живет. Это будет мой козырь". После беседы с Мюллером Гиммлер вызвал Отто Скорценни. Он понял, что схватка с Борманом вступает в последнюю, решающую стадию. И если с помощью какого-то неизвестного изменника из СС Борман получит компрометирующие материалы на него, Гиммлера, то противопоставить этому частному факту он обязан сокрушающий удар. В политике ничто так не уравнивает шансы противников, как осведомленность и сила. И нигде не собрано такое количество информации, как в бронированных сейфах партийных архивов. Пусть Борман оперирует с человеком. Он, Гиммлер, будет оперировать с бумагами: они и надежнее людей, и - по прошествии времени - страшнее их... - Мне нужен архив Бормана, - сказал он. - Вы понимаете, Скорценни, что мне нужно? - Я понимаю. - Это труднее, чем выкрасть дуче. - Я думаю. - Но это возможно? - Не знаю. - Скорценни, такой ответ меня не удовлетворяет. Борман на этих днях начинает эвакуацию архива, куда и под чьей охраной - это вам предстоит выяснить. Шелленберг поможет вам - негласно, в порядке общей консультации.

 10.3.1945 (19 часов 58 минут)

 Штирлиц выехал ночным экспрессом на швейцарскую границу для того, чтобы "подготовить окно". Он, как и Шелленберг, считал, что открытая переброска пастора через границу может придать делу нежелательную огласку - вся эта операция осуществлялась в обход гестапо. А "разоблачение" Шлага после того, как он сделает свое дело, должно быть осуществлено, по замыслу Шелленберга, именно Штирлицем. Все эти дни Штирлиц с санкции Шелленберга готовил для пастора "кандидатов" в заговорщики - людей из министерства иностранных дел и из штаба люфтваффе. Там, в этих учреждениях, Штирлиц нашел людей, особо ревностно служивших нацизму. Шелленбергу особенно понравилось, что все эти люди были в свое время завербованы гестапо как осведомители. - Это хорошо, - сказал он, - это очень элегантно. Штирлиц вопросительно посмотрел на него. - В том смысле, - пояснил Шелленберг, - что мы таким образом скомпрометируем на Западе всех тех, кто будет искать мирных контактов помимо нас. Там ведь четко отграничивают гестапо от нашего департамента. В этом ночном экспрессе, который отличался от всех остальных поездов довоенным комфортом, - в маленьких купе поскрипывали настоящие кожаные ремни, тускло блестели медные пепельницы, проводники разносили крепкий кофе, - в этом поезде по коридору Скандинавия-Швейцария практически ездили теперь лишь одни дипломаты. Штирлиц занимал место N 74. Место N 56 в следующем вагоне занимал синюшно-бледный профессор из Швеции с длинной неуклюжей скандинавской фамилией. Они да еще один генерал, возвращавшийся после ранения на итальянский фронт, были единственными пассажирами в двух международных вагонах. Генерал заглянул в купе Штирлица и спросил его: - Вы немец? - Увы, - ответил Штирлиц. Он имел возможность шутить, ему это было разрешено руководством. Провокация предполагает возможность зло шутить. В случае, если собеседник не пойдет в гестапо с доносом, можно думать о перспективе в работе с этим человеком. В свое время этот вопрос дискутировался в гестапо: пресекать недостойные разговоры на месте или давать им выход? Считая, что даже малый вред рейху - существенная польза для его родины, Штирлиц всячески поддерживал тех, кто стоял на точке зрения поощрения провокаций. - Почему "увы"? - поинтересовался генерал. - Потому, что мне не приносят второй порции кофе. Настоящий кофе они дают по первому требованию только тем, у кого чужой паспорт. - Да? А мне дали второй раз. У меня есть коньяк. Хотите? - Спасибо. У меня тоже есть коньяк. - Зато, вероятно, у вас нет сала. - У меня есть сало. - Значит, мы с вами хлебаем из одной тарелки, - сказал генерал, наблюдая за тем, что доставал Штирлиц из портфеля. - В каком вы звании? - Я дипломат. Советник третьего управления МИДа. - Будьте вы прокляты! - сказал генерал, присаживаясь на кресло, вмонтированное за выступом маленького умывальника. - Во всем виноваты именно вы. - Почему? - Потому, что вы определяете внешнюю политику, потому, что вы довели дело до войны на два фронта. Прозт! - Прозит! Вы мекленбуржец? - Да. Как вы узнали? - По "прозт". Все северяне экономят на гласных. Генерал засмеялся. - Это верно, - сказал он. - Слушайте, а я не мог вас видеть вчера в министерстве авиации? Штирлиц поджался: он вчера подвозил к министерству авиации пастора Шлага - "налаживать" связи с людьми, близкими к окружению Геринга. В случае успеха всей операции, когда к делу подключат гестапо - но уже по просьбе Шелленберга, для выяснения деталей "заговора", - надо было, чтобы пастор "оставил следы": и в министерстве авиации, и в люфтваффе, и в министерстве иностранных дел. "Нет, - подумал Штирлиц, наливая коньяк, - этот генерал меня не мог видеть; мимо меня, когда я сидел в машине, никто не проходил. И вряд ли Мюллер станет подставлять под меня генерала - это не в его привычках, он работает проще". - Я там не был, - ответил он. - Странное свойство моей физиономии: всем кажется, что меня где-то только что видели. - А вы стереотипны, - ответил генерал. - Похожи на многих других. - Это хорошо или плохо? - Для шпиков, наверное, хорошо, а для дипломата, видимо, плохо. Вам нужны запоминающиеся лица. - А военным? - Военным сейчас надо иметь сильные ноги. Чтобы вовремя сбежать. - Вы не боитесь так говорить с незнакомым человеком? - Так вы не знаете моего имени... - Это очень легко установить, поскольку у вас запоминающееся лицо. - Да? Черт, мне всегда оно казалось самым стандартным. Все равно, пока вы напишете на меня донос, пока они найдут второго свидетеля, пройдет время - все будет кончено. На скамью подсудимых нас будут сажать те, а не эти. И в первую голову вас, дипломатов. - Вы жгли, вы уничтожали, вы убивали, а судить - нас? - Мы выполняли приказ. Жгли СС. Мы - воевали. - А что, изобрели особый способ: воевать - не сжигая и без жертв? - Война так или иначе необходима. Не такая глупая, конечно. Это война дилетанта. Он решил, что воевать можно по наитию. Он один знает, что нам всем надо. Он один любит великую Германию, а мы все только и думаем, как бы ее предать большевикам и американцам. - Прозит... - Прозт! Государство - как люди. Им претит статика. Их душат границы. Им нужно движение - это аксиома. Движение - это война. Но если вы, проклятые дипломаты, снова напутаете, тогда вас уничтожат - всех до единого. - Мы выполняли приказ. Мы - такие же солдаты, как вы... Солдаты фюрера. - Бросьте вы притворяться. "Солдаты фюрера", - передразнил он Штирлица. - Младший чин, выкравший генеральские сапоги... - Мне страшно говорить с вами, генерал... - Не лгите. Сейчас вся Германия говорит, как я... Или думает, во всяком случае. - А мальчики из гитлерюгенда? Когда они идут на русские танки, они думают так же? Они умирают со словами "Хайль Гитлер"... - Фанатизм никогда не дает окончательной победы. Фанатики могут победить - на первых порах. Они никогда не удержат победы, потому что они устанут от самих себя. Прозт! - Прозит... Тогда отчего же вы не поднимете свою дивизию?.. - Корпус... - Тем более. Почему же тогда вы не сдадитесь в плен вместе со своим корпусом? - А семья? А фанатики в штабе? А трусы, которым легче драться, веря в мифическую победу, чем сесть в лагерь союзников?! - Вы можете приказать. - Приказывают умирать. Нет еще таких приказов - жить, сдаваясь врагу. Не научились писать. - А если вы получите такой приказ? - От кого? От этого неврастеника? Он тянет всех нас за собой в могилу. - А если приказ придет от Кейтеля? - У него вместо головы задница. Он секретарь, а не военный. - Ну хорошо... Ваш главнокомандующий в Италии... - Кессельринг? - Да. - Он такого приказа не издаст. - Почему? - Он воспитывался в штабе у Геринга. А тот, кто работает под началом какого-нибудь вождя, обязательно теряет инициативу. И ловкость приобретает, и аналитиком становится, но теряет способность принимать самостоятельные решения. Прежде чем решиться на такой шаг, он обязательно полетит к борову. - К кому? - К борову, - повторил генерал упрямо. - К Герингу. - Вы убеждены, что Кессельринга нельзя уговорить пойти на такой шаг без санкции Геринга? - Если б не был убежден - не говорил бы. - Вы не верите в перспективу? - Я верю в перспективу. В перспективу скорой гибели. Всех нас, скопом... Это не страшно, поверьте, когда все вместе. И гибель наша окажется такой сокрушительной, что память о ней будет ранить сердца многих поколений несчастных немцев... На пограничной станции Штирлиц вышел из вагона. Генерал, проходя мимо него, опустил глаза и вскинул руку в партийном приветствии. - Хайль Гитлер! - сказал он громко. - Хайль Гитлер, - ответил Штирлиц. - Желаю вам счастливо разбить своих врагов. Генерал посмотрел на Штирлица испуганно: видимо, он вчера был сильно пьян. - Спасибо, - ответил он так же громко, вероятно, рассчитывая, что его слышит проводник. - Мы им сломим голову. - Я не сомневаюсь, - ответил Штирлиц и медленно пошел по перрону. В двух вагонах остался один только профессор-швед, ехавший за границу, в тишину и спокойствие свободной нейтральной Швейцарии. Штирлиц прогуливался по перрону до тех пор, пока не кончилась пограничная и таможенная проверка. А потом поезд медленно тронулся, и Штирлиц проводил долгим взглядом шведского профессора, прилепившегося к окну... Этим шведом был профессор Плейшнер. Он ехал в Берн с зашифрованным донесением для Москвы: о проделанной работе, о задании Шелленберга, о контакте с Борманом и о провале Кэт. В этом донесении Штирлиц просил прислать связь и оговаривал, когда, где и как он на эту связь сможет выйти. Штирлиц попросил также Плейшнера выучить наизусть дублирующую телеграмму в Стокгольм. Текст был безобиден, но люди, которым это сообщение было адресовано, должны были немедленно передать его в Москву, в Центр. Получив текст, в Центре могли прочесть: "Гиммлер через Вольфа начал в Берне переговоры с Даллесом. Ю с т а с". Штирлиц вздохнул облегченно, когда поезд ушел, и отправился в местное отделение погранслужбы - за машиной, чтобы ехать на дальнюю горную заставу: вскоре там должен будет "нелегально" проникнуть в Швейцарию пастор Шлаг.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ (Даллес) __________________________________________________________________________
 Агент Шелленберга, работавшая у Даллеса, сообщала: к ее "хозяину-подопечному" пришел кюре Норелли из представительства Ватикана в Швейцарии. Между двумя этими умными людьми состоялась беседа, которую удалось записать почти дословно. - Мир проклянет Гитлера, - говорил Даллес, попыхивая трубкой, - не столько за печи Майданека и Аушвица и не столько за негибкую политику антисемитизма... Никогда за всю историю, даже в великолепный и демократичный пореформенный период, Россия не делала такого рывка вперед, как за эти годы войны. Они освоили огромные мощности на Урале и в Сибири. Гитлер бросил Россию и Америку в объятия друг другу. Русские восстановят на средства немецких репараций - Сталин рассчитывает получить с Германии двадцать миллиардов долларов - разрушенную промышленность западных районов и таким образом удвоят мощь своего индустриального потенциала. Россия выйдет на первое место в Европе по мощи и наступательной силе. - Значит, - спросил кюре, - выхода нет? Значит, через пять-шесть лет большевики заставят меня служить мессу в честь его святейшества Сталина? - Как вам сказать... В общем-то, могут, конечно. Если мы будем вести себя как агнцы - заставят. Нам нужно делать ставку на развитие национализма в России, тогда, может быть, они рассыплются... Здесь только нельзя глупить. Если раньше Сталин имел металлургию на Украине и совсем немного - на востоке, если раньше Украина кормила пшеницей страну, то теперь все изменилось. В подоплеке национализма всегда лежат интересы тех или иных групп населения, связанных с делом, или, используя марксистскую фразеологию, - с производством. Когда я сам произвожу что-то, я чувствую себя по-одному. Но когда появляется конкурент, я себя чувствую по-иному. В условиях нашей системы конкуренция живительна. В условиях системы Сталина конкуренция лишь травмирует людей. Посылать в будущую Россию диверсантов, которые бы взрывали заводы, - смешная затея. А вот если наша пропаганда точно и аргументирование докажет национальностям России, что каждая из них может существовать, разговаривая только на своем языке, - это будет наша победа, и противопоставить этой победе русские не смогут ничего. - Мои друзья в Ватикане считают, что русские за годы войны научились маневренности - и в действиях и в мышлении. - Видите ли, - ответил Даллес, набив трубку, - я сейчас перечитываю русских писателей: Пушкина, Салтыкова, Достоевского... Я проклинаю себя за то, что не знаю их языка: русская литература, пожалуй, самая поразительная - я имею в виду их литературу девятнадцатого века. Я вывел для себя, что русскому характеру свойственно чаще оглядываться на идеальные примеры прошлого, чем рисковать в построении модели будущего. Я представляю себе, что они решат сделать ставку на аграрный класс России, уповая на то, что земля "все исцеляет" и все единит. Тогда они войдут в конфликт со временем, а выхода из этого конфликта нет. Уровень развития техники не позволит этого. - Это интересно, - сказал кюре. - Но я опасаюсь, что вы ставите себя в ваших умопостроениях над ними, а не рядом с ними... - Вы призываете меня вступить в ряды ВКП(б)? - улыбнулся Даллес. - Они меня не примут... 11.3.1945 (16 часов 03 минуты) На пограничной заставе Штирлиц быстро решил все вопросы: обер-лейтенант оказался покладистым, славным парнем. Сначала Штирлиц даже подивился такой покладистости: пограничники славились чрезмерным гонором, словно бурши прошлого века. Но, поразмыслив, Штирлиц понял, в чем тут дело: жизнь в горах, на границе с нейтральной Швейцарией, в каком-то особом лунно-снежном мире, вдали от бомбежек, разрухи и голода, заставляла и обер-лейтенанта, командовавшего зоной, и всех остальных местных начальников угождать каждому, приехавшему из центра. Манера поведения пограничников, их угодливость и непомерная суетливость привели Штирлица к важному выводу: граница перестала быть непроходимой. Было бы идеально, думал он, связаться прямо отсюда с Шелленбергом и попросить его дать указание кому-то из верных сотрудников разведки доставить пастора прямо сюда, на заставу. Но он понимал, что любой звонок в Берлин будет зафиксирован ведомством Мюллера, а провал Шелленберга и той миссии, которую он возлагал на пастора, должен был стать козырной картой именно его, Штирлица, когда он будет докладывать об этом Борману - с фотографиями, данными магнитофонных записей, с адресами, явками и рапортом пастора, чтобы скомпрометировать те переговоры, не фиктивные, а настоящие, которые должен был вести в Швейцарии генерал Карл Вольф. Договорившись о месте, в котором он переведет через границу пастора, - это было ущелье, поросшее хвойным молодым лесом, - Штирлиц еще раз расспросил о том, как называется маленький отель в Швейцарии, видный отсюда, с границы; он узнал, как зовут хозяина отеля и сколько времени придется ждать такси из города; он выяснил, где находится ближайший отель на равнине, - по легенде пастор шел на лыжах с равнины, в горы и заблудился в ущельях. В Берне и Цюрихе у пастора были друзья. Открытка, которую пастор должен отправить, с видом набережной Лозанны, значила бы, что предварительные разговоры закончены, связь налажена, можно приезжать для серьезных бесед. Поначалу Шелленберг возражал против этого плана Штирлица. - Слишком просто, - говорил он, - слишком все облегченно. - Он не сможет вести себя иначе, - ответил Штирлиц. - Для него лучшая ложь - это абсолютная правда. Иначе он запутается, и им займется полиция. ...К себе в Бабельсберг Штирлиц вернулся поздно. Он отпер дверь, потянулся к выключателю, но услышал голос, очень знакомый и тихий: - Не надо включать свет. "Холтофф, - понял Штирлиц. - Как он попал сюда? Что-то случилось, и, видимо, очень важное..." Отправив телеграмму в Стокгольм, профессор Плейшнер снял номер в маленьком отеле в Берне, принял ванну, потом спустился в ресторан и долго недоумевающе смотрел меню. Он переводил взгляд со слова "ветчина" - на цену, с "омары" - на цену, он изучал эту вощеную, отдающую синевой бумагу, а после, неожиданно для самого себя засмеявшись, сказал: - Гитлер - сволочь! Он был в ресторане один, на кухне повар гремел кастрюлями, пахло топленым молоком и свежим хлебом. Плейшнер повторил - теперь уже громче: - Гитлер - дерьмо! Видимо, кто-то услышал его: появился молодой розовощекий официант. Он подплыл к профессору, сияя улыбкой: - Добрый день, мсье. - Гитлер - собака! - закричал Плейшнер. - Собака! Сволочь! Скотина! Он ничего не мог с собой поделать - началась истерика. Поначалу официант пытался улыбаться, считая это шуткой, а потом побежал на кухню; оттуда выглянул повар. - Позвонить в больницу? - спросил официант. - Ты сошел с ума, - ответил повар, - к нам в ресторан приедет карета скорой помощи! Сразу же распустят слух, что у нас отравили человека. Через час Плейшнер выписался из этого отеля и переехал в частный пансион на берегу реки. Он понял, что оставаться там после этой дурацкой истерики глупо. Истерика сначала очень испугала его. А потом он почувствовал облегчение. Он ходил по улицам, то и дело оглядываясь: боялся, что сейчас у него за спиной заскрипят тормоза, его схватят под руки молчаливые молодчики, увезут в подвал и там станут бить за то, что он посмел оскорбить великого фюрера. Но он шел по улице, и никому до него не было дела. В киоске он накупил английских и французских газет, на первых полосах были карикатуры на Гитлера и Геринга. Он тихонько засмеялся и сразу же испугался, что снова начнется истерика. - Бог мой, - вдруг сказал он. - Неужели все позади? Он шел на конспиративную квартиру, адрес которой ему дал Штирлиц, по пустынной улице. Оглянувшись несколько раз, профессор вдруг - и снова неожиданно для себя - стал кружиться в вальсе. Он напевал себе под нос какой-то старинный вальс и упоенно кружился, по-старомодному пришаркивая мыском туфель и делая такие пробеги, которые - он это помнил - делали эстрадные танцоры в начале века. Дверь ему открыл высокий плотный мужчина. - Отто просил передать, - сказал профессор слова пароля, - что вчера вечером он ждал вашего звонка. - Заходите, - сказал мужчина, и Плейшнер зашел в квартиру, хотя он не имел права этого делать, не дождавшись отзыва; "Странно, я был дома, но, видимо, он перепутал номер". Пьяный воздух свободы сыграл с профессором Плейшнером злую шутку: явочная квартира советского разведчика была провалена фашистами, и сейчас здесь ждали "гостей". Первым гостем оказался связник Штирлица - профессор Плейшнер. - Ну? - спросил высокий мужчина, когда они вошли в комнату. - Как он там? - Вот, - сказал Плейшнер, протягивая ему крохотную ампулу, - тут все сказано. Это его спасло: немцы не знали ни пароля, ни тех возможных людей, которые должны были бы прийти на связь. Поэтому было принято решение: если связник не войдет без отзыва, его надо схватить и, усыпив, вывезти в Германию. Если же он войдет в контакт, установить за ним наблюдение и, таким образом, выйти на главного резидента. Высокий человек ушел в соседнюю комнату. Там он вскрыл ампулу и разложил на столе листочек папиросной бумаги. Цифры слагались в донесение. Такие же цифры находились сейчас в центре дешифровки в Берлине: именно этим шифром передавались донесения русской радисткой, которая дала согласие работать на Гиммлера. Высокий мужчина протянул донесение своему помощнику и сказал: - Срочно в посольство. Передай нашим, чтобы организовали наблюдение за этим типом. Я задержу его и постараюсь с ним поговорить: он дилетант, его, видимо, используют, я его расшевелю... (Из партийной характеристики члена НСДАП с 1944 года Барбары Беккер, унтершарфюрера СС (IV отдела РСХА): "Истинная арийка. Характер - нордический, стойкий. Безукоризненно выполняет служебный долг. С товарищами по работе ровна и дружелюбна. Спортсменка. Беспощадна к врагам рейха. Незамужняя. В порочащих связях не замечена...") Кэт ходила по комнате, укачивая сына. В отсутствие Штирлица, как он и говорил, ее перевели на конспиративную квартиру гестапо, где оборудовали небольшую, но мощную радиостанцию. Кэт смотрела на лицо спящего мальчика и думала: "Всему в жизни надо учиться: и как готовить яичницу, и где искать книгу в каталоге, математике надо учиться тем более. А вот материнству учиться не надо..." - Мы зовем людей к естественности, - сказала ей как-то охранница, фройляйн Барбара. Она была совсем еще молода и любила поболтать перед ужином. Солдат СС Гельмут, живший в соседней комнате, сервировал стол на троих, чтобы отпраздновать двадцатилетие воспитанницы гитлерюгенда. Во время этого торжественного ужина, с картофелем и гуляшом, Барбара сказала, что, после того как Германия выиграет войну, женщины наконец смогут заняться своим делом - уйти из армии и с производства и начать строить большие германские семьи. - Рожать и кормить - вот задача женщины, - говорила Барбара, - все остальное - химера. Люди должны стать здоровыми и сильными. Нет ничего чище животных инстинктов. Я не боюсь говорить об этом открыто. - Это как? - хмуро поинтересовался Гельмут, только-только откомандированный с фронта после сильнейшей контузии. - Сегодня со мной, завтра с другим, а послезавтра с третьим? - Это гнусность, - ответила Барбара, брезгливо поморщившись. - Семья свята и незыблема. Но разве в постели с мужем, с главой дома, я не могу так же наслаждаться силой любви, как если бы он был и вторым, и третьим, и четвертым? Надо освободить себя от стыдливости - это тоже химера... Вы не согласны со мной? - спросила она, обернувшись к Кэт. - Не согласна. - Желание произвести лучшее впечатление - тоже уловка женщины, древняя как мир. Уж не кажется ли вам, что наш добрый Гельмут предпочтет вас - мне? - засмеялась Барбара. - Он боится славян, и потом, я - моложе... - Я ненавижу женщин, - глухо сказал Гельмут. - "Исчадие ада" - это про вас. - Почему? - спросила Барбара и озорно подмигнула Кэт. - За что вы нас ненавидите? - Вот за то самое, что вы тут проповедовали. Женщина хуже злодея. Тот хоть не обманывает: злодей - он сразу злодей. А тут сначала такую патоку разольют, что глаза слипаются, а после заберут в кулак и вертят как хотят, а при этом еще спят с твоим ближайшим другом. - Вам жена наставила рога! - Барбара даже захлопала в ладоши. Кэт отметила для себя, что у нее очень красивые руки: мягкие, нежные, с детскими ямочками и аккуратно отполированными розовыми ногтями. Эсэсовец тяжело посмотрел на Барбару и ничего не ответил: он подчинялся ей, он был рядовым солдатом, а она унтершарфюрером. - Простите, - сказала Кэт, поднимаясь из-за стола, - я могу уйти к себе? - А что случилось? - спросила Барбара. - Сегодня не бомбят, работать вы еще не начали, можно и посидеть чуть дольше обычного. - Я боюсь, проснется маленький. Может быть, вы позволите мне спать с ним? - спросила Кэт. - Мне жаль господина, - она кивнула головой на Гельмута, - он, наверное, не высыпается с маленьким. - Он тихий, - сказал Гельмут, - спокойный парень. И совсем не плачет. - Это запрещено, - сказала Барбара. - Вам полагается жить в разных помещениях с ребенком. - Я не убегу, - попробовала улыбнуться Кэт. - Обещаю. - Отсюда невозможно убежать, - ответила Барбара. - Нас двое, да и запоры надежные. Нет, я очень сожалею, но есть приказ командования. Попробуйте поговорить с вашим шефом. - А кто мой шеф? - Штандартенфюрер Штирлиц. Он может нарушить указание начальства - в случае, если вы преуспеете в работе. У одних стимул - деньги, у других - мужчины, у вас самый верный стимул к хорошей работе - ваше дитя. Не так ли? - Да, - ответила Кэт. - Вы правы. - Между прочим, вы до сих пор не дали ребенку имя, - сказала Барбара, отрезая от картофелины маленький ломтик. Кэт заметила, что девушка ест словно на дипломатическом приеме - ее движения были полны изящества и картофель, испорченный червоточинами, казался каким-то диковинным экзотическим фруктом. - Я назову его Владимиром... - В честь кого? Ваш отец был Владимиром? Или его отец? Как его, кстати, звали? - Кого? - Вашего мужа. - Эрвин. - Я знаю, что Эрвин. Нет, я спрашиваю его настоящее имя, русское... - Я знала его как Эрвина. - Он даже вам не называл своего имени? - По-моему, - улыбнулась Кэт, - ваши разведчики так же, как и все разведчики мира, знают друг друга по псевдонимам. То, что я Катя, а не Кэт, знал мой шеф в Москве и, вероятно, знали те люди, которые были связаны с Эрвином, его здешние руководители. - Владимиром, мне кажется, звали Ленина, - помолчав сказала Барбара. - И благодарите бога, что вами занимается Штирлиц: он у нас славится либерализмом и логикой... "Рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру, Строго секретно. Только для личной передачи. В одном экземпляре. Рейхсфюрер! Вчера ночью я приступил к практическому осуществлению операции "Истина". Этому предшествовало предварительное ознакомление с ландшафтом, дорогами, с рельефом местности. Я считал, что неосмотрительно наводить более подробные справки о шоферах, которые будут перевозить архив рейхслейтера Бормана, или о предполагаемом маршруте. Это может вызвать известную настороженность охраны. Я задумал проведение акции по возможности бесшумно, однако события вчерашней ночи не позволили мне осуществить "бесшумный" вариант. После того как мои люди, одетые в штатское, развернули посередине шоссе грузовик, колонна, перевозившая архив рейхслейтера, не останавливаясь, открыла стрельбу по грузовику и по трем моим людям. Не спрашивая, что это за люди, не проверяя документов, первая машина охраны партийного архива наскочила на наш грузовик и опрокинула его в кювет. Дорога оказалась свободной. Пять человек из первой машины прикрытия перескочили в следующий автомобиль, и колонна двинулась дальше. Я понял, что в каждом грузовике следует по крайней мере пять или шесть человек, вооруженных автоматами. Это, как выяснилось впоследствии, не солдаты и не офицеры. Это функционеры из канцелярии НСДАП, мобилизованные в ночь перед эвакуацией архива. Им был дан личный приказ Бормана: стрелять в каждого, независимо от звания, кто приблизится к машинам более чем на двадцать метров. Я понял, что следует изменить тактику, и отдал приказ расчленить колонну. Одной части своих людей я приказал следовать по параллельной дороге до пересечения шоссе с железнодорожной линией: дежурный там был изолирован, его место занял мой доверенный человек, который должен был преградить путь, опустив шлагбаум. Я же с остальными людьми, разбив колонну надвое (для этого пришлось поджечь фаустпатроном грузовик, следовавший тринадцатым по счету от головной машины), остался на месте. К сожалению, нам пришлось пустить в ход оружие: каждый грузовик отстреливался до последнего патрона, невзирая на то, что мы предложили вступить в переговоры. Первые двенадцать грузовиков подошли к переезду в одно время с нашими машинами, но там уже стояло десять танков из резерва 24-го корпуса, которые взяли на себя охрану грузовиков рейхслейтера. Наши люди были вынуждены отступить. Те грузовики, которые мы отбили, были сожжены, а все мешки и цинковые ящики, захваченные нами, перегружены в бронетранспортеры и отвезены на аэродром. Шоферы, доводившие бронетранспортеры до аэродрома, были ликвидированы нашей ударной группой. Хайль Гитлер! Ваш Скорценни". На конспиративную квартиру пришел Рольф с двумя своими помощниками. Он был слегка навеселе и поэтому все время пересыпал свою речь французскими словами. Мюллер сказал ему, что Кальтенбруннер дал согласие на то, чтобы именно он, Рольф, работал с русской в то время, как Штирлиц отсутствует. - Шелленберг отправил Штирлица на задание. Рольф в это время будет работать на контрасте: после злого следователя арестованные особенно тянутся к доброму. Штирлиц - добрый, а? - И Кальтенбруннер, засмеявшись, предложил Мюллеру сигарету. Мюллер закурил и какое-то мгновение раздумывал. Мюллера устраивало, что разговор Бормана с кем-то из работников РСХА был известен Гиммлеру и прошел мимо Кальтенбруннера: эта "вилка" создавала для него возможность маневрировать между двумя силами. Поэтому он, естественно, никак не посвящал Гиммлера в суть подозрений Кальтенбруннера по поводу Штирлица; в свою очередь, Кальтенбруннер ничего не знал о таинственном разговоре с Борманом, который Гиммлер оценил как предательство и донос. - Вы хотите, чтобы я посмотрел, как Штирлиц будет работать с радисткой? - спросил Мюллер. - Зачем? - удивился Кальтенбруннер. - Зачем вам смотреть? По-моему, он достаточно ловкий человек именно в вопросах радиоигры. "Неужели он забыл свои слова? - удивился Мюллер. - Или он что-то готовит под меня? Стоит ли напоминать ему? Или это делать нецелесообразно? Проклятая контора, в которой надо хитрить! Вместо того чтобы обманывать чужих, приходится дурачить своего! Будь все это неладно!" - Рольфу дать самостоятельную "партитуру" в работе с русской "пианисткой"? Радистов обычно называли "пианистами", а руководителя группы разведки - "дирижером". В последнее время, в суматохе, когда Берлин наводнили беженцы, когда приходилось размещать эвакуированных работников, прибывших с архивами из Восточной Пруссии, Аахена, Парижа и Бухареста, эти термины как-то забылись, и арестованного агента чаще стали определять не по его профессии, а по национальному признаку. Поэтому Кальтенбруннер грустно повторил: - С "пианисткой"... Нет, пусть Рольф контактирует со Штирлицем. Цель должна быть одна, а способы достижения могут быть разными... - Тоже верно. - Как успехи у дешифровальщиков? - Там очень мудреный шифр. - Потрясите русскую. Я не верю, что она не знает шифра резидента. - Штирлиц ведет с ней работу своими методами. - Штирлица пока нет, пусть пока ее потрясет Рольф. - Своим способом? Кальтенбруннер хотел что-то ответить, но на столе зазвонил телефон из бункера фюрера: Гитлер приглашал Кальтенбруннера на совещание. Кальтенбруннер конечно же помнил разговор о Штирлице. Но позавчера вечером они долго беседовали с Борманом по вопросам финансовых операций за кордоном, и между прочим Борман сказал: - Пусть ваши люди со своей стороны обеспечат полную секретность этой акции. Привлеките самых надежных людей, которым мы верим: Мюллера, Штирлица... Кальтенбруннер знал условия игры: если Борман не спрашивал о человеке, а сам называл его, значит, этот человек находился в поле его зрения, значит, это - "нужный" человек. При самом первом осмотре захваченных архивов Бормана не было найдено ни одного документа, проливавшего свет на пути, по которым партия переводила свои деньги в иностранные банки. Видимо, эти бумаги либо уже были эвакуированы, либо Борман хранил в своей феноменальной памяти банковские шифры и фамилии своих финансовых агентов, которые могли ему понадобиться в первый день мира, либо, наконец, - и это было самое обидное - документы остались в первых машинах, которым удалось прорваться сквозь кордон Скорценни и соединиться с танками армии. Однако в тех архивах, которые были захвачены людьми Скорценни, содержались документы в высшей мере любопытные. В частности, там находилось письмо Штирлица Борману - хотя и не подписанное, но свидетельствовавшее о том, что в недрах СД зреет измена. Гиммлер показал эту бумагу Шелленбергу и попросил его провести расследование. Шелленберг обещал выполнить поручение рейхсфюрера, прекрасно отдавая себе отчет в том, что поручение это невыполнимо. Однако наличие этого документа натолкнуло его на мысль, что в архиве Бормана есть более серьезные материалы, которые позволят заново перепроверить своих сотрудников, выяснив, не работали ли они одновременно на Бормана, а если и работали - то начиная с какого времени, над какими вопросами, против кого конкретно. Шелленберг не боялся узнать, что его сотрудники работали на двух хозяев. Ему было важно составить себе картину того, что Борман знал о его святая святых - о его поисках мира. Несколько сотрудников Шелленберга были посажены за эту работу. Почти каждый час он осведомлялся о новостях. Ему неизменно отвечали: "Пока ничего интересного".

Комментариев нет:

Отправить комментарий